ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
"Завещание Танаки" и "десятый павильон" в России

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Война (с Японией) не могла быть популярна в русском обществе и в народе. По словам Витте, "в отношении Китая, Кореи, Японии наше общество и даже высшие государственные деятели были полные невежды". И, "вдруг", Япония без объявления войны напала на русскую эскадру в Порт-Артуре. Мы оказались неподготовленными к войне ни в политическом, ни в военном отношении... (Деникин)


  
  

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

   0x01 graphic
   Сохранить,
   дабы приумножить военную мудрость
   "Бездна неизреченного"...
  
   Мое кредо:
   http://militera.lib.ru/science/kamenev3/index.html
  
  
  

0x01 graphic

  

Генерал Топтыгин. 1875

Художник Соколов Петр Петрович (1821-1899)

  

А. Деникин

АВЕЩАНИЕ ТАНАКИ" И "ДЕСЯТЫЙ ПАВИЛЬОН" В РОССИИ.

(Фрагменты из книги "Путь русского офицера")

  

"Достойно умереть это значит избежать опасности недостойно жить".

Сенека

Снова в бригаде

  
   В бригаде я застал положение в корне изменившимся. Новый командир ее, генерал Завацкий, был отличным строевым командиром и выдающимся воспитателем войск. Он начал с того, что, запершись в кабинете с адъютантом, поручиком Ивановым -- человеком умным и порядочным, поговорил с ним часа три, ознакомившись с печальным наследием генерала Л. Потом исподволь, без ломки стал налаживать выбитую из колеи бригадную жизнь.
  
   Командир часто заходил в собрание, где первое время столовался, любил поговорить с нами -- одинаково приветливо с полковником и с подпоручиком. Как-то в разговоре он заметил:
   -- По-моему, обучение может вести как следует только офицер. А если офицера нет, так лучше бросить совсем занятие.
   И начались в бригаде странные явления...
  
   Как-то утром поручик 3-й батареи проспал занятия, а ген. Завацкий произвел за него обучение конной смены, ни слова не сказав командиру батареи... Зашел на другой день в 5-ю батарею -- позанимался там с наводчиками; в 1-й произвел учение при орудиях, успокоив командира батареи, который, получив известие о появлении бригадного, наскоро оделся и прибежал в парк:
   -- Ничего, мне не трудно. Я по утрам свободен.
  
   Недели через две даже самый беспутный штабс-капитан, игравший обыкновенно всю ночь в штос и забывший, было, дорогу в батарею, стал являться аккуратно на занятия.
   Впрочем, и штос вскоре прекратился.
  
   Завацкий, собрав нас, вел беседу о деморализующем влиянии азарта и потребовал тоном суровым и властным прекращения азартной игры. Все понимали, что не простой угрозой звучали его слова:
   -- Я никогда не позволю себе аттестовать на батарею офицера, ведущего азартную игру.
   И штос, открыто и нагло царивший в офицерском собрании, перешел на время в холостые квартиры с занавешенными окнами и мало-помалу стал выводиться.
  
   Зная и требуя службу, генерал близко вошел и в быт бригадный.
   Казалось, не было такой, даже самой мелкой, стороны его, в которой пятилетнее командование Завацкого не оставило бы благотворного влияния. Начиная с благоустройства лагеря, бригадного собрания, солдатских лавочек, построенной им впервые в Беле гарнизонной бани и кончая воспитанием молодежи и искоренением "помещичьей психологии" -- этого пережитка прошлого, которого придерживались еще некоторые батарейные командиры, смотревшие на батарею, как на свое имение.
  
   Аресты офицеров, казавшиеся недавно необходимым устоем службы, больше не применялись.
   Надо сказать, что аресты на гауптвахте офицеров за маловажные служебные проступки властью начальника широко применялись как в русской армии, так и во всех других. Этот освященный исторической традицией и, в сущности, позорный способ воздействия между тем не применялся нигде в отношении служилых людей гражданского ведомства.
   За первую четверть века своей службы я знал среди высшего командования армии только одного человека, который порвал с этой традицией. Это был командир XX корпуса генерал Мевес, умерший за три года перед японской войной. Он стремился провести в офицерской среде рыцарское понятие об ее предназначении и моральном облике. В этом наказании Мевес видел "высшую обиду личности, обиду званию нашему". Он признавал только выговор начальника и воздействие товарищей. "Если же эти меры не действуют, -- говорил он, -- то офицер не годен, и его нужно удалить".
  
   Мевес, в сущности, не был новатором, ибо существует давно забытый указ, из времен сурового русского средневековья, основателя нашей регулярной армии, царя Петра Великого: "Всьхъ офицеровъ безъ воинскаго суда не арестовать, кромъ измьнныхъ дьлъ".
  
  
   Такого же взгляда, как Мевес, придерживался и ген. Завацкий.
   Дисциплинарных взысканий на офицеров он не накладывал вовсе. Провинившихся он приглашал в свой кабинет...
   Один из моих товарищей, приглашенный для такой беседы, говорил не без основания:
   -- Перспектива незавидная. Легче бы сесть на гауптвахту. Это -- человек, обладающий какой-то удивительной способностью в безупречно корректной форме в течение часа доказывать тебе, что ты -- тунеядец или держишься не вполне правильного взгляда на офицерское звание.
  
   * * *
  
   В такой покойной и здоровой обстановке протекали два года моей службы при Завацком.
   Я был назначен старшим офицером и заведующим хозяйством в 3-ю батарею подполковника Покровского -- выдающегося командира, отличного стрелка (разумею орудийную стрельбу) и опытного хозяина. За 5 лет, проведенных вне бригады, я, естественно, несколько отстал от артиллерийской службы.
   Но в строевом отношении я очень скоро занял надлежащее место, а в области тактики и маневрирования считался в бригаде авторитетом.
   Только войскового хозяйства не знал вовсе. Поэтому мы условились с Покровским, что временно он оставит хозяйство батареи в своих руках, будет учить меня и передавать мне последовательно те отрасли, которые будут мною усвоены. Учился я прилежно и небезуспешно.
  
   Батарейное хозяйство в малом масштабе -- по охвату и по отчетности -- аналогично было с основным -- полковым. Поэтому наука в этой области принесла мне большую пользу при дальнейшей службе. Ибо офицеры Генерального штаба на высших командных должностях, за редкими исключениями, были совершенно некомпетентны в области хозяйства и поневоле глядели из-под рук своих интендантов.
   Вообще много полезного я вынес из школы Завацкого и Покровского.
  
   Академическая история и "изгнание" из Генерального штаба нисколько не уронили в глазах товарищей мой научный престиж. Наоборот, относились они ко мне с сочувствием и признанием. Однажды это отношение проявилось в трогательной форме. Приехал из штаба корпуса капитан Генерального штаба, моложе меня в чине и сидевший в Академии за одним столом со мной -- для проверки тактических знаний офицеров. Нескольким офицерам он задал самые элементарные задачи, в том числе... и мне. Вечером в собрании должен был происходить разбор.
   Возмущенный такой бестактностью, командир дивизиона приказал мне не являться в собрание, а молодежь после занятий так разделала заезжего капитана, что он не знал, куда деваться.
  
   Отношение ко мне офицерства реально выражалось в том, что я состоял выборным членом бригадного суда чести и председателем Распорядительного комитета бригадного собрания.
  
   Атмосфера бельского захолустья не слишком меня тяготила.
   Общественная жизнь -- в бригадном офицерском собрании, личная -- в более тесном кругу сослуживцев-приятелей и в двух-трех интеллигентных городских семьях, в том числе в семье В. С. и Е. А. Чиж -- родителей моей будущей жены -- меня удовлетворяли. А от службы и от дружбы оставалось достаточно свободного времени для чтения и... литературной работы.
  
   Надо сказать, что еще в академическое время я написал рассказ из бригадной жизни, который был напечатан в военном журнале "Разведчик" (1898). Рассказ хоть и неважный, но испытал я большое волнение, как, вероятно, и все начинающие писатели -- большие и малые -- при выходе в свет первого своего произведения.
   С тех пор я печатал очерки из военного быта в "Разведчике" и до 1904 года рассказы и статьи военно-политического содержания в "Варшавском Дневнике" -- единственном русском органе, обслуживавшем русскую Польшу. Писал под псевдонимом "И. Ночин", который, впрочем, не составлял секрета. Бывали рассказы и злободневные, один из которых бурно всколыхнул тихую заводь бельской жизни.
   Вот вкратце его содержание.
  
   Жил в Беле один "миллионер", по фамилии Пижиц.
   Нажился он на арендах и подрядах военному ведомству: казармы, ремонты, отопление и проч. Там же жил некий Финкельштейн, занимавшийся тем же, которого конкуренция с Пижицем разорила. Финкельштейн питал ярую ненависть к Пижицу и чем мог, как мог, старался ему повредить. Писал разоблачения и доносы во все учреждения, но безрезультатно. У Пижица была "рука" в штабе округа и у губернатора. В результате он правдами и неправдами стал монопольным поставщиком на всю губернию.
  
   У Пижица был сын Лейзер, которому подошел срок поступить в солдаты. Пижиц роздал "денежные подарки" членам "Бельского воинского присутствия" и был уверен, что сына его освободят, хотя физических недостатков он не имел.
  
   Пришел день освидетельствования. Лейзер давал такие правильные ответы доктору, подносившему к его глазам сбивчивые комбинации стекол, что присутствие признало его единогласно близоруким и к службе негодным. Вечером в местном клубе за рюмкой водки доктор выдал своему приятелю секрет:
   -- Очень просто: стекло в правой руке -- "вижу", в левой -- "не вижу"...
   В отношении больных глазами требовалось переосвидетельствование в особой комиссии в Варшаве. Пижиц знал, что председатель этой комиссии также не брезгает "денежными подарками". Собрался в Варшаву.
  
   Председателю комиссии доложили, что его желает видеть Пижиц. Посетитель долго и неприлично торговался и наговорил председателю таких дерзостей, что тот вытолкал его за двери. Финкельштейн... ибо это был Фин-кельштейн, а не Пижиц... слетел стремглав с лестницы и исчез.
   Когда на другой день настоящий Пижиц явился на квартиру председателя, то доложивший о нем лакей вернулся и сказал изумленному Пижицу, что его не велено пускать на порог...
   А через несколько дней в один из полков за Урал был отправлен молодой солдат Лейзер Пижиц.
  
   Рассказ мой, с вымышленными, конечно, именами, изобиловал фактическими и глубоко комичными деталями. Нужно знать жизнь уездного захолустья, чтобы представить себе, какой произошел там переполох. Гневался очень губернатор; воинский начальник поспешил перевестись в другой город; докторша перестала отвечать на приветствие; Пижиц недели две не выходил из дому; а Финкельштейн, гуляя по главной улице города, совал всем знакомым номер газеты, говоря:
   -- Читали? Так это же про нас с Пижицем написано!
   Так жили мы, работали и развлекались в бельском захолустье.
  
   * * *
  
   Воспоминания об академическом эпизоде мало-помалу теряли свою остроту, и только где-то глубоко засела неотвязчивая мысль: каким непроходимым чертополохом поросли пути к правде.
  
   И вот однажды, в хмурый осенний вечер, располагавший к уединению и думам, написал я частное письмо "Алексею Николаевичу Куропаткину".
   Начиналось оно так:
   "А с вами мне говорить трудно". С такими словами обратились ко мне вы, Ваше Превосходительство, когда-то на приеме офицеров выпускного курса Академии. И мне было трудно говорить с Вами. Но с тех пор прошло два года, страсти улеглись, сердце поуспокоилось, и я могу теперь спокойно рассказать Вам всю правду о том, что было".
   Затем вкратце изложил известную уже читателю историю.
   Ответа не ждал. Захотелось просто отвести душу.
  
   Прошло несколько месяцев.
   В канун нового 1902 года я получил неожиданно от товарищей своих из Варшавы телеграмму, адресованную "причисленному к Генеральному штабу, капитану Деникину", с сердечным поздравлением... Нужно ли говорить, что встреча Нового года была отпразднована в этот раз с исключительным подъемом.
  
   Из Петербурга мне сообщили потом, как все это произошло.
   Военный министр был в отъезде, в Туркестане, когда я писал ему.
   Вернувшись в столицу, он тотчас же отправил мое письмо на заключение в Академию. Сухотин в то время получил уже другое назначение и уехал. Конференция Академии признала содержание письма вполне отвечающим действительности. И ген. Куропаткин на первой же аудиенции у государя, "выразив сожаление, что поступил несправедливо", испросил повеление на причисление мое к Генеральному штабу.
  
   Через несколько дней, распростившись с бригадой, я уехал в Варшаву, к новому месту службы.
  

Русский солдат

  
   Летом 1902 года я был переведен в Генеральный штаб, с назначением в штаб 2-й пех. дивизии, квартировавшей в Брест-Литовске. Пробыл там недолго, ибо подошла пора командовать для ценза ротой. Осенью вернулся в Варшаву, где вступил в командование ротой 183-го пех. Пултусского полка.
  
   До сих пор, за время 5-летней фактической службы в строю артиллерии, я ведал отдельными отраслями службы и обучения солдата. Теперь вся его жизнь проходила перед моими глазами.
   Этот год был временем наибольшей близости моей к солдату. Тому солдату, боевые качества которого оставались неизменными и в турецкую, и в японскую, и в Первую и во Вторую мировые войны. Тому русскому солдату, которого высокие взлеты, временами глубокие падения (революции 1917 года и первый период Второй мировой войны) бывали непонятны даже для своих, а для иностранцев составляли неразрешимую загадку. Поэтому я хочу сказать несколько слов о быте солдата старой русской армии.
  
   Сообразно распределению населения России, состав армии был такой: 80% крестьян, 10% рабочих и 10% прочих классов. Следовательно, армия по существу была крестьянской. Благодаря освобождению от воинской повинности многих инородческих племен, неравномерному уклонению от призыва и другим причинам, главная тяжесть набора ложилась на чисто русское население.
   Разнородные по национальностям элементы легко уживались в казарменном быту. Терпимость к иноплеменным и иноверным свойственна русскому человеку более, нежели другим. Грехи русской казармы в этом отношении и в сравнение не могут идти с режимом бывших наших противников: старой Австрии, где господствовавшие швабо-мадьярские элементы смотрели на солдат-славян, как на представителей низшей расы; или Германии, где, не говоря уже об издевательствах над поляками, прусские офицеры, в большом количестве командированные на юг, с нескрываемым презрением относились к солдатам из южных немцев, не находя для них другого обращения, как "Зюд Гезиндель" или "Зюд Каналие"...
  

Солдат наш жил в обстановке суровой и бедной.

  
   В то время, о котором я говорю, в казарме вдоль стен стояли деревянные нары, иногда отдельные топчаны. На них -- соломенные тюфяки и такие же подушки, без наволочек, больше ничего. Покрывались солдаты шинелями -- грязными после учения, мокрыми после дождя.
  
   Одеяла были мечтой -- наших ротных командиров, но казенного отпуска на них не было. Покупались поэтому одеяла или за счет полковой экономии, или путем добровольных вычетов при получении солдатами денежных писем из дому. Я лично этих вычетов не допускал. Только в 1905 году введено было снабжение войск постельным бельем и одеялами.
  
   Обмундирование старой русской армии обладало одним крупным недостатком: оно было одинаковым для всех широт -- для Архангельска и для Крыма. При этом до японской войны никаких ассигнований на теплые вещи не полагалось, и тонкая шинелишка покрывала солдата одинаково и летом и в русские морозы. Чтобы выйти из положения, части старались, насколько позволяла их экономия, заводить в пехоте -- суконные куртки из изношенных шинелей, в кавалерии, которая была побогаче (фуражная экономия) -- полушубки.
  
   Пища солдата отличалась необыкновенной скромностью.
   Типичное суточное меню: утром -- чай с черным хлебом; в обед -- борщ или суп с Ґ фунтом мяса или рыбы (после 1905 года -- 3/4 фунта) и каша; на ужин -- жидкая кашица, заправленная салом. По числу калорий и по вкусу пища была вполне удовлетворительна и, во всяком случае, питательнее, чем та, которую крестьянская масса имела дома. Злоупотреблений на этой почве почти не бывало.
  
   Солдатский желудок был предметом особой заботливости начальников всех степеней. "Проба" солдатской пищи была традиционным обрядом, выполнявшимся самым высоким начальником, не исключая государя, при посещении казарм в часы обеда или ужина.
   До 60-х годов прошлого столетия, то есть до великих реформ императора Александра II, телесные наказания и рукоприкладство, как и во всех европейских армиях, являлись основным началом воспитания войск. Тогда физическое воздействие распространено было широко в народном быту, в школах, в семьях. С 60-х же годов и только до первой революции телесное наказание допускалось лишь в отношении солдат, состоявших по приговору суда в "разряде штрафованных". Нужно заметить, что русское законодательство раньше других армий покончило с этим пережитком средневековья, ибо даже в английской армии телесные наказания были отменены только в 1880 году, а в английском флоте -- в 1906-м.
  
   Вообще русское военное законодательство, карательная система и отношение к солдату были несравненно гуманнее, нежели в других первоклассных армиях "более культурных народов". В германской армии, например, царила исключительная жестокость и грубость. Там выбивали зубы, разрывали барабанные перепонки, заставляли в наказание есть солому или слизывать языком пыль с сапог... Об этом говорила возмущенно не только пресса, но и официальные приказы. В течение одного, например, 1909 года вынесено было 583 приговора военными судами за жестокое обращение начальников с солдатами...
  
   В австрийской армии существовали такие наказания, как подвешивание, когда солдата со связанными и скрюченными назад руками привязывали к столбу так, что он мог касаться земли только кончиками больших пальцев ног; в таком положении, обыкновенно в обморочном состоянии, человека держали в течение нескольких часов... Заковывание в кандалы, при котором человеку цепью коротко прикручивали правую руку к левой ноге и в согнутом таким образом положении выдерживали шесть часов. Такая система сохранялась до 1918 года, т. е. до крушения австрийской армии.
   Далеко нам было до такой "культуры"!
  
   У нас установлены были наказания и арест, назначение не в очередь на работы, воспрещение отпуска, смещение на низшие должности.
  
   Не скрою, бывали и в нашей армии грубость, ругня, самодурство, случалось еще и рукоприкладство, но с конца 80-х годов в особенности -- только как изнанка казарменного быта -- скрываемая, осуждаемая и преследуемая.
  
   Но было, и гораздо чаще, другое: сердечное попечение, заботливость о нуждах солдата, близость и доступность. Русский военный эпос полон примеров самопожертвования -- как из-под вражеских проволочных заграждений, рискуя жизнью, ползком вытаскивали своих раненых -- солдат офицера, офицер солдата.
  
   В японском плену находился раненый капитан Каспийского полка Лебедев. Японские врачи нашли, что можно спасти ему ногу от ампутации, прирастив пласт живого человеческого мяса с кожей... Двадцать солдат из числа находившихся в лазарете предложили свои услуги...
   Выбор пал на стрелка Ивана Канатова, который дал вырезать у себя без хлороформа кусок мяса... Этот эпизод проник в японскую печать и произвел большое впечатление в стране.
   Ведь даже такое бывало на фоне дружного сожительства в походах и боях, в тисках неприятельского плена!
  
   Вообще то отчуждение, которое существовало между русской интеллигенцией и народом, в силу особых условий военного быта, отражалось в меньшей степени на взаимоотношениях офицера с солдатом. И нужны были исключительные обстоятельства, чтобы эти отношения впоследствии столь резко изменились.
  
   Военная наука трудно давалась нашему солдату-крестьянину, благодаря отсутствию допризывной подготовки, отсутствию у нас спорта и благодаря безграмотности. Перед Первой мировой войной призывы давали до 40% безграмотных.
   И армия, в которой с 1902 года введено было всеобщее обучение грамоте, сама должна была восполнять этот пробел, выпуская ежегодно до 200 тысяч запасных, научившихся грамоте на службе. Во всяком случае выручала солдатская смекалка, свойственная русскому человеку вообще, проявлявшаяся в легкой приспособляемости к самым сложным и трудным обстоятельствам походной и боевой жизни.
  
   Как я уже говорил, русская общественность, и либеральная, и социалистическая, исходя из незнания военного быта и из идей пацифизма и антимилитаризма, в большинстве своем относилась с равнодушием или пренебрежением к армии. Пренебрежением ко всему комплексу явлений, носивших презрительную кличку "военщины", "солдатчины", но -- худо ли, хорошо ли -- олицетворявших ведь собою элементы национальной обороны.
  
   В 1902-1903 годах армия наталкивалась на испытания более тяжкие: во время вспыхивавших местами беспорядков войска, призванные для усмирения, связанные строгими правилами применения оружия и часто добросердечием начальников, подвергались не раз незаслуженным и тяжким оскорблениям толпы. Можно только удивляться, насколько малое отражение имело тогда в армии то брожение, которое происходило уже в массах на почве революционной пропаганды и социального недовольства. Солдаты безотказно исполняли свой долг.
  
   Но о каких-то пределах добросердечия заставил нас поразмыслить эпизод, происшедший в нашем округе, в городе Радоме, когда революционная толпа напала на дежурную роту Могилевского полка. Рота изготовилась к стрельбе. Прибывший командир полка, полковник Булатов остановил роту:
   -- Не стрелять! Вы видите, что тут женщины и дети.
   Вышел к толпе сам, безоружный, и... был убит наповал мальчишкой-мастеровым.
   Итак, солдат старой русской армии был храбр, сметлив, чрезвычайно вынослив, крайне неприхотлив и вполне дисциплинирован.
   ...Покуда волны революции не смели и дисциплину, и самую армию.
  
   * * *
  
   Нашему полку не приходилось принимать участия в подавлении беспорядков. В Варшаве их тогда не было, несмотря на наличие в городе горючего материала. Начались они позже.
  
   Моя рота занимала несколько раз караулы в Варшавской крепости. В числе охраняемых мест был и знаменитый "Десятый павильон", где содержались важные и опасные политические преступники. В городе среди поляков ходили самые фантастические слухи о режиме, применявшемся в "павильоне", о том даже, будто русское правительство систематически отравляет заключенных... Поэтому, вероятно, в моей инструкции, как дежурного по караулам, имелся параграф, предписывавший два раза в день пробовать пищу, подаваемую в "павильон". Слухи были, конечно, вздорны. Что же касается питания заключенных, то оно было не хуже, чем в любом офицерском собрании. Мне было интересно при поверке часовых заглянуть внутрь здания, но, кроме длинного коленчатого коридора с выходящим в него рядом дверей, с прорезанными в них окошками, ничего больше увидеть не пришлось. Теплынь (зимою) и мертвая тишина. Мои часовые охраняли только входы и выходы из "павильона", а вдоль коридора им ходить не разрешалось.
   Там была жандармская охрана.
  
   В одной из этих камер содержался будущий маршал и диктатор Польши Иосиф Пилсудский.
   Еще в 1887 году, будучи двадцатилетним студентом, Пилсудский за косвенное участие в деле о покушении на императора Александра III был сослан в Сибирь на поселение, сроком на 5 лет. По возвращении из ссылки он вступил в революционную организацию "Польская социалистическая партия", которая вместе с уклоном к марксизму имела главной целью поднятие польского народного восстания. Пилсудский занял в ней видное место и стал редактором подпольной "Рабочей Газеты". Но в 1900 году, живя по подложному паспорту, был обнаружен полицией, захвачен вместе с женой в тайной типографии и посажен в "Десятый павильон". Варшавские власти решили предать его военному суду по статье, угрожавшей каторжными работами, но Петербург отменил это решение, ограничив наказание ссылкой в Сибирь на поселение -- в административном порядке.
  
   Политические друзья Пилсудского выработали план его освобождения.
   Бежать из Варшавской крепости не было никаких возможностей. Поэтому, чтобы добиться перевода его в другое место, решено было, что Пилсудский станет симулировать душевную болезнь. Не малую помощь оказывал заговорщикам чин крепостного штаба Седельников, который доставлял заключенному записки с воли, в том числе инструкции врача-специалиста относительно способов симуляции.
  
   "Болезнь" Пилсудского заключалась в том, что он впадал в неистовство при виде военного мундира входивших в его камеру лиц и осыпал их бранью... Вместе с он отказывался от приносимой пищи под предлогом, что она отравлена. Питался вареными яйцами. Через некоторое время видный варшавский психиатр Шабашников добился освидетельствования им Пилсудского и -- по "доброте" или по соучастию в заговоре -- признал положение заключенного весьма серьезным и требующим клинического лечения.
   Варшавские власти, после восьмимесячного заключения в крепости, отправили Пилсудского в петербургский Николаевский госпиталь для душевнобольных, откуда он, без особого труда, бежал за границу, вместе со своей женой. Ее раньше еще освободили из-под ареста на том основании, что "жена не отвечает за деятельность своего мужа".
   В дальнейшем Пилсудский, вернувшись нелегально в русскую Польшу, принял участие в создании "Боевого отдела" партии и приступил к террористической деятельности и к ограблению казначейств (с 1905 года).
  
   Старая русская власть имела много грехов, в том числе подавление культурно-национальных стремлений российских народов. Но когда вспоминаешь этот эпизод, невольно приходит на мысль, насколько гуманнее был "кровавый царский режим", как его называют большевики и их иностранные попутчики, в расправе со своими политическими противниками, нежели режим большевиков, да и самого Пилсудского, когда он стал диктатором Польши.
  
   * * *
  
   Годичное командование ротой прошло без всяких приключений.
   Я видел ясно некоторые недочеты в системе нашего боевого обучения, писал на эту тему, но практически в скромной и зависимой роли ротного командира ничего в этом направлении осуществить не мог. Я не буду распространяться на эту специальную тему, приведу один лишь пример, понятный и для неспециалистов.
   Уже в вооружение армий вводились скорострельная артиллерия и пулеметы, и в военной печати раздавались предостерегающие голоса об обязательной "пустынности" полей сражений, на которых ни одна компактная цель не сможет появиться, чтобы не быть уничтоженной огнем... А наша артиллерия все еще выезжала лихо на открытые позиции, наша пехота в передовом Варшавском округе, как у нас говорилось, "ходила ящиками": густые ротные колонны в районе стрелковых цепей в сфере действительного огня передвигались шагом и даже в ногу!..
   За это упущение пришлось нам поплатиться в первые месяцы японской войны...
  
   А она надвигалась.
   Кончил я командование ротой осенью 1903 года накануне войны. Но ее приближение ни в малейшей степени не отражалось на жизни, службе и настроении войск. Не только у нас в пограничном Варшавском округе, войска которого не предполагалось снимать с австро-германского фронта, но и в других округах не замечалось ни какой-либо особой технической подготовки, ни морального воздействия на солдат и офицеров.
   Мы -- большие и маленькие командиры, по требованию свыше МОЛЧАЛИ.
  

Перед японской войной

  
   Мы молчали.
   Да и что мы могли сказать солдатам, чем возбудить их заинтересованность, как подымать их настроение, когда мы ровно ничего не знали о том, что происходит на Дальнем Востоке.
   Ни командный состав, ни офицерство, ни Генеральный штаб, за исключением узкого круга лиц, соприкасавшихся с областью международной политики. Ни, тем более, русская общественность. Между тем в начале 1903 года широко распространилось известие, что вице-адмирал Абаза и отставной штабс-ротмистр Безобразов, возведенный вскоре неожиданно для всех в высокое звание "статс-секретаря Его Величества", в компании высокопоставленных лиц, приобрели концессию на эксплуатацию лесов Северной Кореи, и что туда, для охраны дроворубов, вводятся военные отряды.
   Этот один авантюристический эпизод, которому молва приписывала исключительно корыстные цели, в глазах широкой общественности заслонил собой основные причины назревавшей на Дальнем Востоке сложной исторической драмы.
  
   Комитет министров не представлял из себя объединенного правительства, обладающего инициативой и коллегиальной ответственностью. Решения огромной государственной важности принимались в Петербурге нередко без широкого обсуждения или вопреки мнению правительственных совещаний, по докладу того или другого министра, иногда безответственного лица. Тайные дипломаты, вроде Абазы, ставили не раз членов правительства перед свершившимся фактом. А страну и те, и другие держали в полном неведении.
  

Результаты получились плачевные.

  
   "В то время, как в Японии весь народ, от члена Верховного тайного совета до последнего носильщика, отлично понимал и смысл и самую цель войны с Россией, -- говорится в официальной истории войны, -- когда чувство неприязни и мщения к русскому человеку накоплялось там годами, когда о грядущей войне с Россией говорили все и всюду, у нас предприятия на Дальнем Востоке явились для всех полной неожиданностью; смысл их понимался лишь очень немногими... Все, что могло выяснить смысл предстоящего столкновения, цели и намерения правительства, или замалчивалось, или появлялось в форме сообщений, что все обстоит благополучно. В результате, в минуту, когда потребовалось общее единение, между властью и народной массой легла трудно устранимая пропасть".
  
   Напомним в общих чертах хронологию событий.
   Первым этапом японской экспансии на материк становится Корея еще в 1882 г. -- пока политической и финансовой. На этой почве между Японией и Китаем{26} происходят длительные столкновения, окончившиеся в 1894 г. войною, в которой Китай терпит полное поражение. Между прочим, и тогда уже японцы без объявления войны затопили караван китайских судов...
   По Симоносекскому мирному договору Китай должен был отдать Японии Формозу и Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и обязался выплатить большую контрибуцию. Но, благодаря вмешательству России, Германии и Франции, Япония принуждена была отказаться от Ляодуна. Корея была признана самостоятельным государством.
  
   Россия при содействии Франции устроила Китаю крупный заем для уплаты первого взноса контрибуции и дала гарантию в отношении последующих взносов. За эти весьма серьезные услуги в 1896 г., по договору министра финансов Витте с Ли Хун-чаном, Китай предоставил России право сооружения ветви транссибирской железной дороги, соединяющей прямым путем Забайкалье с Владивостоком, по маньчжурской территории через Харбин. Через 36 лет Китай имел право выкупить дорогу, а через 80 лет она переходила к нему бесплатно. Это соглашение было обоюдовыгодным, оживляя малонаселенные и дикие просторы Северной Маньчжурии, являясь, по существу, оборонительным союзом России и Китая, и не предрешало оккупации края: военная охрана ж. д. пути и русская юрисдикция, не касаясь местного населения, распространялись только на узкую полосу отчуждения вдоль ж. д. линии. Этот порядок соблюдался в течение четырех лет, до боксерского восстания.
  
   После 1895 года японская экспансия в Корее усиливается.
   Япония вводит в Корею отряды, десятки тысяч колонистов, берет в свои руки торговлю, почту, телеграф, ж. д. строительство и устраивает дворцовые перевороты... Презрительное отношение японцев к корейскому народу и вводимый ими жестокий режим вызывают восстания и обращение корейского короля за помощью к России. В Корею посылаются русские финансовые советники и военные инструктора. И хотя в 1896 году между Японией и Россией состоялось соглашение о разделе влияния в Корее, но преобладающее влияние там на некоторое время остается за Россией.
  
   В конце 1897 года происходит событие, находившееся в связи с систематической провокацией Германии, в частности императора Вильгельма, старавшегося всеми силами втянуть Россию в дальневосточный конфликт, чтобы, ослабив нас, иметь свободные руки на Западе. Под несерьезным предлогом немцы захватывают Киа-чоу, по свидетельству Витте, с ведома российского министра иностранных дел Муравьева. И, вопреки протесту Витте и других министров, Россия, недавно только вступавшаяся за неприкосновенность "дружественного" Китая, вместо протеста сама завладела Квантунским полуостровом, обратив Порт-Артур в крепость и Далиенван ( Дальний) -- в порт коммерческий, открытый для иностранной торговли.
  
   Акт этот не имеет оправдания. Несомненно, свободный выход к незамерзающим портам Великого океана представлял жизненный интерес для империи с ее громадной азиатской территорией и морской границей, запертой большую часть года льдами и полузапертой стратегически японскими островами. Но тот насильственный путь, которым осуществлялась эта задача, не соответствовал ни интересам, ни достоинству России.
  
   В конце концов 15 марта 1898 года китайское правительство согласилось сдать в аренду России Квантунские порты сроком на 25 лет и разрешило провести южноманьчжурскую ветвь ж. д. через Мукден к Порт-Артуру.
  
   Это выдвижение России создало враждебное отношение к нам Китая, целую бурю в Японии, в планах которой Маньчжурия составляла второй, после Кореи, этап экспансии, и вызвало неудовольствие Англии и Америки, боявшихся потерять маньчжурский рынок. Сложная политическая ситуация, новые задачи по обеспечению выхода к южным портам, наконец, нежелание войны с Японией -- побудили русское правительство поступиться своим влиянием в Корее. Оттуда отозваны были русские советники и военные инструктора, и Япония прочно обосновалась в Корее, по существу оккупировала ее. Это положение создавало серьезную угрозу нашему Приамурскому краю, Сибирской магистрали и свободе морских сообщений Дальнего Востока через Корейский пролив.
  
   * * *
  
   В 1900 году в Корее началось "боксерское движение" против "заморских чертей"... Движение, в котором перемешивались стимулы и разбойничьи, и национальные -- как реакция против китайской политики иностранных держав.
   Выразилось оно в убийствах иностранных дипломатов, купцов и резидентов, в разгроме иностранных торговых и культурных учреждений. Так как китайское правительство не имело ни силы, ни желания бороться с этим движением, вернее ему сочувствовало, то, по соглашению заинтересованных держав, в Китай введены были международные войска, общее командование которыми, довольно, впрочем, фиктивное, поручено было немецкому фельдмаршалу Вальдерзее.
  
   Восстание было подавлено.
   Заняв в ходе войны Маньчжурию, Россия обязалась вывести оттуда свои войска в три срока, "если этому не воспрепятствует образ действий других держав". Эвакуация в первый срок была выполнена, но дальнейшая в начале 1903 года была задержана: с одной стороны -- благодаря усилиям петербургской "тайной дипломатии", с другой -- ввиду действительно агрессивных действий Японии, которая восстанавливала Китай против России, всемерно мешала русско-китайскому соглашению, дерзко требуя (!) от сторон объяснений и предлагая Китаю военную помощь против России...
  
   В течение 1903 года, вместе с тем, шли между Петербургом и Токио длительные, нудные и неискренние переговоры. Я не буду останавливаться на деталях их, напомню только сущность позиции обеих сторон.
  
   Япония требовала для себя полной свободы рук в Корее и добивалась участия в разрешении "маньчжурской проблемы", как страна, "имеющая там широкие и существенные права и интересы". Между прочим, требовала права проведения железных дорог из Кореи на соединение с Южноманьчжурской и далее на Шанхай-Гуань-Нью-Чжунь. Такое внедрение японских железных дорог преследовало прежде всего стратегические цели, облегчая выступление как против Китая, так и против России.
  
   Русское правительство не допускало вмешательства Японии в свои договорные отношения с Китаем, но заверяло, что оно "не будет препятствовать Японии, как и другим государствам (имелись в виду Англия и США), пользоваться правами, приобретенными ими в Маньчжурии по действующим с Китаем договорам".
  
   Предоставляя Корею всецело японской оккупации, Россия требовала только гарантии, что территория ее не будет использована в стратегических целях и что не будет произведено военных работ, могущих угрожать плаванию по Корейскому проливу. И для обеспечения своего почти беззащитного Приамурского края, к которому подходила граница Кореи, Россия предлагала установить нейтральную зону к северу от 39 параллели, в которую ни одна сторона не должна была вводить свои войска.
   Благодаря этой мере теряла бы свою остроту и авантюра Абазы-Безобразова, с их лесной концессией на Ялу. Тем более что, по настоянию министров Витте и Куропаткина, государь еще 5 апреля 1903 года приказал отозвать с территории концессии всех военных и придать ей чисто коммерческий характер, допустив участие иностранного капитала.
  
   В разгаре этих переговоров, неожиданно для всех, не исключая и правительства, 30 июля 1903 года государь учредил наместничество на Дальнем Востоке, включив в него Приамурское генерал-губернаторство, Квантунский округ и российские учреждения и войска в Маньчжурии.
   Наместником был назначен адмирал Алексеев, в руки которого, как непосредственного докладчика государю, перешли дальневосточные дела. Министерства военное и иностранных дел отошли на задний план. Решительный поборник мирного разрешения дальневосточной проблемы Витте был устранен с поста министра финансов; Куропаткин подал в отставку, но был задержан и получил продолжительный отпуск.
  
   Интересно, что Куропаткин, проявлявший в деле этом колебания и в начале 1903 года не допускавший очищения нами Маньчжурии, в конце года (26 ноября) в докладе государю предлагал вернуть Китаю Порт-Артур и Дальенван и продать Китаю Южноманьчжурскую ветвь железной дороги, взамен за особые права в Северной Маньчжурии... Решение -- радикальное. Но нет сомнения, что, если бы мы оставили тогда южную Маньчжурию, она попала бы в конце концов в руки Японии, усилив в невероятной степени ее стратегическое положение в отношении русского Дальнего Востока.
  
   Выдвинутый на свой пост дворцовой интригой, адмирал Алексеев -- не флотоводец, не полководец и не дипломат -- находился под сильным влиянием закулисной политики Абазы-Безобразова, вносившей в ход переговоров характер раздражения и большей требовательности, чем то было со стороны министерств.
  
   Какую вредную роль играла эта двойственная политика, можно судить по заключительному эпизоду русско-японских дипломатических сношений. 28 января 1903 года по высочайшему повелению состоялось "особое совещание", под председательством вел. кн. Алексея Александровича из трех министров (иностранных дел, военного, морского) и Абазы -- для обсуждения последнего предложения Японии. Совещание постановило пойти на крайние уступки и в том числе на отказ от "нейтральной зоны" в северной Корее. Абаза остался при особом мнении, требуя лишь ограничения зоны Ялудзянским водоразделом.
  
   За два дня до представления журнала Совещания государю Абаза, после личного доклада ему, вызвал японского посланника Курино и сообщил ему решение в своей версии... Министр иностранных дел Ламсдорф узнал об этой выходке Абазы много времени спустя после открытия военных действий и в своем докладе государю назвал ее "совершенно невероятной". Дипломатический язык более сильного выражения не допускал.
   А через два дня после выходки Абазы мнение министра иностранных дел и "Особого совещания" получило санкцию государя... В своем последнем предложении Японии Россия допускала внедрение японцев в Маньчжурию железнодорожным путем из Кореи, отказывалась от гарантий, от "нейтральной зоны" и предоставляла Японии полную свободу рук в Корее.
  
   Но никакая уступчивость официальных руководителей русской политики не могла уже улучшить и никакое противодействие закулисных сил -- ухудшить положение. Ибо Япония, пустив в ход весь свой военный механизм, решилась на вооруженное столкновение, торопясь выступить до подхода подкреплений из России. Последнее русское предложение было отправлено по телефону нашему посланнику в Токио 4-го февраля и в тот же день в копиях -- в Париж и Лондон. Содержание его, следовательно, было вовремя известно японскому правительству, тем более что японский посол в Лондоне Хая-ши того же 4-го февраля телеграфировал в Токио, что английское правительство считает сделанные Россией уступки предельными и что непринятие их Японией может лишить ее поддержки всех держав...
  
   Но мирное решение вопроса вовсе не входило в намерения японского правительства. Оно задержало передачу телеграммы нашему послу в Токио до 7-го, а 6-го через посланника своего в Петербурге обратилось к русскому правительству с нотой, которая, после фактического захвата японцами Кореи, звучала невыносимым лицемерием:
   "Его величество, император Японии, -- говорилось в ноте, -- считает независимость и территориальную неприкосновенность Кореи исключительно существенными для своего собственного спокойствия и безопасности и, вследствие этого, не может взирать с безразличием ни на какое действие, направленное к тому, чтобы сделать необеспеченным положение Кореи".
  
   Нота заканчивалась словами:
   "Императорское правительство оставляет за собой право принять такое независимое действие, какое сочтет наилучшим... для охраны своих прав и интересов".
  
   В тот же день, 6-го февраля, японцы захватили корабли русского Добровольного флота (коммерческие), бывшие в восточных водах, а флот адмирала Того вышел в море и в ночь с 8-го на 9-е февраля без объявления войны напал на русскую эскадру в Порт-Артуре, выведя из строя 2 броненосца и 1 крейсер и блокируя эскадру.
  
   * * *
  
   Теперь, после всех событий Второй мировой войны, потрясших мир, подход к возникновению русско-японской войны должен быть коренным образом пересмотрен. Несомненно, более прямая и дружественная политика русского правительства к Китаю и устранение закулисной работы темных сил могли бы отдалить кризис. Но только отдалить. Ибо тогда уже выявилась пан-азиатская идея, с главенством Японии, овладевшая водителями молодой, недавно выступившей на мировую арену державы и проникавшая в толщу народа. И если в течение ряда исследовавших лет сменявшиеся у кормила власти японские партии минсейто и сейюкай и обособленная военная группа ("Черный Дракон") весьма расходились в методах, сроках и направлениях экспансии, то все они одинаково представляли себе "историческую миссию" Японии.
  
   России суждено было противостоять первому серьезному натиску японской экспансии на мир. Конечно, русское правительство виновно в нарушении суверенитета Китая выходом к Квантунским портам. В морально-политическом аспекте все великие державы не были безгрешны в отношении Китая, используя его слабость и отсталость путем территориальных захватов или экономической эксплуатации; практика иностранных концессий и поселений была вообще далека от идиллии содружества... Но последующие события свидетельствуют, что, при отказе от оккупации Маньчжурии и при уважении там договорных прав иностранных держав, русская акция была неизмеримо менее опасной и для них, и для Китая, нежели японская.
   Этого тогда не поняли.
   Китай, не выступая активно, занял враждебное положение в отношении России.
   Англия еще с 1902 года заключила союз с Японией, обязавшись оказать ей военную помощь, если бы Япония "при охранении своих интересов в Китае, вступила в столкновение с другой державой и к последней присоединилась бы еще одна или несколько держав".
  
   Другими словами, давалось обеспечение от противояпонской коалиции. .. Англия обещала и действительно оказала Японии большую материальную помощь и принимала существенное участие в создании японского флота. Английская печать всемерно возбуждала Японию против России, а главнокомандующий, генерал Уольслей, после занятия нами Порт-Артура заявил, что в случае войны "британская армия будет в полной готовности".
  
   В своей борьбе против России и за утверждение на азиатском материке Япония нашла поддержку и в США. На ее стороне были руководители американской политики и большая часть печати. Посетивший тогда Нью-Йорк японский принц Фушими был принят там весьма приветливо и получил заверение, что "Соединенные Штаты имеют общие с Японией не только коммерческие, но и политические интересы"...
   Японии обещана была экономическая помощь и оказана в широких размерах.
  
   Несомненно, без таких гарантий со стороны Соединенных Штатов и особенно Англии Япония в 1904 году не выступила бы. Так державы эти ковали оружие для своего естественного врага, создавая "великодержавную Японию". И тот самый исторический бумеранг, который ударил по русским головам у Порт-Артура, в обратном полете своем пронесся по всему Китаю и нанес удар по Сингапуру и Перл-Харбору...
  
   В результате войны успехи, одержанные желтой расой над белой, выдвинули Японию в ранг первоклассных держав, возбудили воспаленное воображение нации и окончательно определили пути японского империализма, нашедшего потом столь яркое изображение в так называемом "завещании Танаки". В этом документе -- докладе императору в июле 1927 года бывшего премьера и главы партии сейюкай, выработанном особой комиссией, имеются такие знаменательные строки:
  
   "Согласно завету Мейджи, наш первый шаг должен был заключаться в завоевании Формозы, а второй -- в аннексии Кореи. Теперь должен быть сделан третий шаг, заключающийся в завоевании Маньчжурии, Монголии и Китая. Когда это будет сделано, у наших ног будет вся остальная Азия. Раса Ямато сможет тогда перейти к завоеванию Мира".
   А так как поперек пути к завладению Китаем встали Соединенные Штаты, то "мы должны будем сокрушить их".
  
   * * *
  
   оказались неподготовленными к войне ни в политическом, ни в военном отношении.
   Необходимость усиления нашего военного потенциала на Дальнем Востоке встречала препятствие в нашем положении на Западе, благодаря недоверию к Германии.
   Военный министр Куропаткин (1900) считал нашу западную границу "находящейся еще в небывалой в истории России опасности" и требовал укрепления там нашего военного положения без разбрасывания сил и средств "на внешние предприятия".
  
   На огромной территории Дальнего Востока к началу 1904 года находилось всего 108 батальонов, 66 конных сотен и 208 орудий, т. е. около 100 тысяч офицеров и солдат.
  
   Подкрепления могли подвозиться из России с громадных расстояний, причем пропускная способность Сибирской магистрали равнялась всего 3 парам сквозных поездов в сутки. Между тем, с точки зрения чисто военной, нужно было или не выходить к Порт-Артуру, или, решившись на этот шаг, необходимо было тогда же сосредоточить крупные силы в Приамурском крае и в Квантуне.
  
   Но, самое главное, мы недооценили военной силы Японии.
   Эту ошибку разделяли с нами военные штабы всех великих держав. Все военные агенты ходили в Японии впотьмах, благодаря трудности языка, крайней подозрительности и осторожности японского командования и, наконец, к чести японцев, почти полного отсутствия там того порочного элемента, который в других государствах идет на службу иностранного шпионажа.
  
   Ошибки были очень серьезные.
   Так, максимальным напряжением Японии считалась нами постановка под ружье 348 тысяч человек, причем на театр военных действий -- 253 тысячи. Между тем Япония призвала 2 727 000, из которых использовано было для войны 1 185 000, т. е. в три раза больше предположенного. Не принято было во внимание, что 13 японских резервных бригад получили такую организацию и вооружение, что могли выйти в бой наряду с полевыми дивизиями.
   И т. д.
  
   Более определенными были сведения о японском флоте.
   К 1904 году в водах Дальнего Востока наша броненосная эскадра была равносильной японской, но состояла из судов разных систем; минные же и крейсерские суда уступали японским и в количестве, и в качестве.
  
   Очень плохо обстояло знакомство наше с качествами и духом японской армии.
   До 1895 г. ни русская военная литература, ни служебные органы не обращали на нее никакого внимания. Только с тех пор, и в особенности с 1901 года, это внимание усилилось. Причем почти единственным источником, из которого мы, офицеры Генерального штаба, могли черпать сведения об японской армии, был "не подлежавший оглашению" "Сборник материалов по Азии".
   Сведения поступали очень противоречивые: от предостерегающих и лестных отзывов об японской армии до уничижительной оценки военного агента, полковника Ванновского, который считал вооруженные силы Японии блефом, а армию ее опереточной.
  
   Ту армию, о которой ген. Куропаткин после первых боев доносил государю:
   "Мы имеем дело с весьма серьезным противником, отлично подготовленным, обладающим обширными и самыми усовершенствованными силами и средствами, многочисленным, весьма храбрым и отлично руководимым".
  
   Невзирая на недооценку японской вооруженной силы, план войны, принятый генералом Куропаткиным еще в 1901 году, в бытность его военным министром, отличался чрезвычайной осторожностью: прочное обеспечение Владивостока и Порт-Артура, сосредоточение главных сил в районе Мукден-Ляоян-Хайчен, постепенное отступление к Харбину, пока не соберутся превосходные силы.
   Этот априорный план тяжелым грузом лежал на всех решениях ген. Куропаткина, лишая его дерзания, препятствуя использованию благоприятных случаев для перехода к активным действиям и ведя от отступления к отступлению.
  
   По совокупности всех изложенных обстоятельств, война не могла быть популярна в русском обществе и в народе. И не только потому, что все сложные перипетии, предшествовавшие ей, держались в тайне, но и потому еще, что сама русская общественность, научные круги и печать очень мало интересовались Дальним Востоком. По словам Витте, "в отношении Китая, Кореи, Японии наше общество и даже высшие государственные деятели были полные невежды".
  
   Поэтому, когда началась война, то для многих единственным стимулом, оживившим чувство патриотизма и оскорбленной народной гордости, было предательское, без объявления войны нападение на Порт-Артур.
  
   Правая общественность, не вдаваясь в оценку правительственной деятельности, ответила патриотическими манифестациями; либеральная отнеслась к войне по-разному. Одни с патриотической тревогой, другие с безразличием, а потом и те, и другие использовали военные неудачи для сведения счетов с непопулярным правительством; левая общественность заняла явно пораженческую позицию.
  
   В брошюре, изданной социал-революционерами, под заглавием "К офицерам русской армии" говорилось:
   "Всякая ваша победа грозит России бедствием упрочения "порядка"; всякое поражение приближает час избавления. Что же удивительного, что русские радуются успехам наших противников"...
  
   В конце концов народ собирался спокойно на призывные пункты, и мобилизация проходила в порядке. И армия пошла на войну без всякого подъема, исполняя только свой долг.
   * * *
  
   Меня открытие войны застало в Польше.
   После командования ротой я был переведен в штаб 2-го кавалерийского корпуса, квартировавшего в Варшаве.
  
   Поляки встретили объявление войны жутким молчанием, по внешности равнодушием, за которым скрывалось недоброжелательство и скрытые надежды на изменение судеб Польши. Трогательную и волнующую картину представляли тогда в Варшаве манифестации небольших групп русских людей, с хоругвями и пением "Спаси, Господи, люди Твоя" шествовавших по варшавским улицам среди молчаливой, злорадной толпы...
  
   Польская социалистическая партия ("П. П. С.") откликнулась воззванием, полным злобы и ненависти к России и пожеланием победы японской армии. Умеренная партия "народовых демократов", руководимая Дмовским, в своем обращении к стране предостерегала сограждан от активных выступлений, которые могут стать гибельными. Считая, что начавшаяся война не может еще повести к изменениям европейских границ, но поведет к внутренним переменам, благоприятным для подвластных России народов, обращение рекомендовало "собирать силы и объединяться" для активной работы в будущем.
   Эта точка зрения возобладала.
  
   В Польше не было попыток к народному восстанию. Отдельные террористические акты исходили исключительно от малочисленной "П. П. С.", в особенности с конца 1905 года, когда во главе боевой организации партии стал Иосиф Пилсудский. Эта же партия была единственной среди всех российских революционных организаций, которая -- за свой риск и страх, но от имени Польши -- пыталась войти в договорные отношения с японским штабом...
  
   В мае 1904 года Пилсудский поехал в Токио, с предложением сформировать польский легион для японской армии, организовать для японцев службу шпионажа, взрывать мосты в Сибири. За это от японцев для польского восстания требовалось оружие, снаряжение и деньги. И, кроме того, обязательство -- при заключении мирного договора с Россией потребовать предоставления Польше самостоятельности (!).
  
   Насколько мало корней имела "П. П. С." в народе, видно из того, что, когда составлялось воззвание к военным полякам, Пилсудский требовал отнюдь не применять в нем "партийный штамп", а изложить "в горячо-патриотическом духе и даже с упоминанием Ченстоховской Божьей матери".
  
   Японцы приняли Пилсудского очень любезно, но отказали во всем.
   Разрешено было только выделить поляков-пленных в особые команды и допустить к ним антирусских пропагандистов. Денег японцы также не дали и только оплатили обратную поездку Пилсудского.
  
   Я подчеркиваю эту сторону деятельности Пилсудского, ибо ненависть его к России с юных лет довлела в нем над побуждениями государственной целесообразности, что привело впоследствии к событиям, одинаково трагичным как для национального противобольшевистского движения в России, так и для судеб самой Польши.
  
   Старания "П. П. С." объединить против России революционные организации Финляндии, Прибалтики, Кавказа и др. окраин также не увенчались успехом.
   В Закавказье с объявлением войны состоялся ряд патриотических манифестаций мусульман, а закавказский шейх уль-ис-лам обратился к своим единоверцам с воззванием "в случае надобности принести и достояние, и жизнь".
   Даже Финляндия, которая бойкотировала в то время указ о привлечении ее граждан к воинской повинности, сделала приличный жест: ее сенат обратился с телеграммой к государю, свидетельствуя о "непоколебимой преданности государю и великой России" и ассигновал 1 млн. марок на военные нужды...
   Центробежные силы в 1904 году не осложняли трудного положения России.

А. И. Деникин

Путь русского офицера. -- М.: Современник, 1991. 

  
   См. далее...
  
   0x01 graphic
  
   Информация к размышлению
  
  
   Помни войну!   40k   "Фрагмент" Политика. Размещен: 22/06/2015, изменен: 22/06/2015. 40k. Статистика.
   Настоящий русский офицер был "с Марсом в голове и в сердце". "Идеальный вождь, идеальный командир - за кем прежде признается идеал силы. Это - гений войны... Идеал командира в силе, обязательно превосходящей силу подчиненных, в особенности умом и железным характером: превосходство силы, а не мирных добродетелей" (Дмитревский А. 1912).
   Иллюстрации/приложения: 7 шт.
  
  
   "Цветок сакуры"   62k   "Фрагмент" Политика 
   В США Пёрл-Харбор называют "Днем позора". Официальная пропаганда в США объяснила, что внезапность нападения на Пёрл-Харбор, где в считанные часы погибло около двух с половиной тысяч американцев, - следствие коварства злонамеренного агрессора. Правительство США будто бы жаждало мира, а Япония, усыпив бдительность Вашингтона, нанесла предательский удар.
   Иллюстрации/приложения: 5 шт.
  
  
   "Царский сын", авторитетом воли и ума... 104k "Фрагмент" Политика. Размещен: 27/03/2015, изменен: 27/03/2015. 105k. Статистика.
   Чтобы быть нам высоте своего командного положения, высшему начальнику уже недостаточно только носить генеральский мундир: ему нужно иметь за собой авторитет боевого опыта или командный ценз на всех предыдущих ступенях иерархической лестницы и широкое военное образование.
   Иллюстрации/приложения: 13 шт.
   http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/carskijsynawtoritetomwoliiuma.shtml
  
  
   "Марксистская пушка" 82k "Фрагмент" Политика. Размещен: 26/03/2015, изменен: 26/03/2015. 82k. Статистика.
   "Марксистской пушкой" поубивали много светлых и умных голов... История злопамятнее народа!... Закон требует приумножить мудрость предыдущих поколений и передавать по наследству Знания Нации.
   Иллюстрации/приложения: 11 шт.
   http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/marksistskajapushka.shtml

0x01 graphic

  

Россия. Загнанные лошади. 1879.

Художник Сверчков Николай Егорович (1817-1898)

  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2015